Жизнь не остановилась!

Жизнь не остановилась!

 

«Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается, несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность.»

Речь Сталина по радио 3 июля 1941 года

Жизнь во время войны не остановилась, нет. Особенно, если брать весь мир в целом, то она точно не остановилась! Ведь где-то продолжают щебетать птицы, распускаются цветы, да и люди все еще улыбаются. И даже я сама… Я сама дышу, разговариваю, чувствую. Жизнь точно не остановилась, она идет вперед, даже когда в воздухе слышны жуткие раскаты взрывов, над головой кружат вражеские самолеты, а твой родной город превращается в развалины.

Я услышала объявление Сталина по радио третьего июля, а уже четвертого немцы подошли к Пскову.

– Они совсем близко, – шепотом сказала бабушка маме, укачивая мою младшую сестренку на руках. Она уже сладко спала, немного посапывая носиком. Худенькая, с золотистыми локонами, Маша так была похожа на маму…

Мама и бабушка вернулись только к вечеру. В их руках были крошечные пакеты с необходимыми продуктами. Немного сахара, немного муки и соли. Я взяла пакеты, чтобы родительницы могли спокойно снять верхнюю одежду. В Ленинграде наступила осень.

– Какая ужасная идет война, – тяжело вздохнула мама, присаживаясь на стул в прихожей. – И как страшно смотреть в будущее. Как страшно за детей, – она подняла свои серо-голубые глаза на меня, отчего сердце мое сжалось. Слезы и отчаяние отчетливо читалось в прекрасных материнских очах.

Я не могла пошевелиться. Мне было больно, я злилась. Я злилась на врагов за материнские слезы, за то, что заставили идти на войну папу, за миллионы отнятых жизней, за то, что из-за них люди, которые никогда не плакали и не сдавались, вдруг увяли и так постарели. За мои испорченные воспоминания о юности, за мой разрушенный город, за мою бедную родину. Я злилась на них за все это, а поэтому не могла пошевелиться. Напряженно, опустив руки по швам и сжав кулаки, я смотрела в глаза матери и думала, что сейчас заплачу сама.

– Мама! – вдруг раздался испуганный детский крик. Мы разом посмотрели в сторону Машиной комнаты, а затем услышали громкий раскатистый взрыв. Восьмого сентября на Ленинград обрушился невиданный ранее по ударной мощи налет вражеской авиации.

Бомбы летели с неба и продолжали взрываться со страшным шумом. Казалось, что это никогда не прекратится. Взрыв, еще один, еще! Маша плакала навзрыд, и попытки успокоить испуганную девочку, были тщетны. Черные клубы дыма были везде, кругом. Они тянулись ввысь, проникали в квартиры, отравляли своим запахом. Я, заткнув уши, попыталась подойти ближе к окну и посмотреть на улицу, но и тогда я увидела только черные облака. А затем неожиданно кто-то потянул меня за рукав рубашки и вытащил из комнаты. Это была мама. Она была напугана. Слез не было, но не от того, что мама была стойкой, а просто от того, что сил на них попросту не осталось.

– Не смей так близко подходить к окнам! – строго, но немного с надрывом проговорила она. Я лишь кивнула. Я не могла говорить. Злость снова вскипала во мне, и продолжающиеся взрывы только подогревали ее еще сильнее. Я впервые видела свою мать такой. В ее глазах пропал блеск. А моя бабушка, моя сестренка! Как кто-то посмел выкачивать из них жизнь? Радость? Как кто-то посмел забрать у них их улыбки?

– …вские склады, – вдруг стали доноситься крики с улицы. – Бадаевские склады горят! – Хор людских голосов с каждым разом становился все громче и громче, а шум взрывов медленно затухал.

– Бадаевские склады горят! Горят! – продолжали в панике кричать люди. Я и мама смотрели друг на друга. Каждый из нас не показывал другому своего страха, но паника людей на улице передавалась и нам.

«Слушай, Ленинград! Говорит Лондон… Лондон с вами… Ленинградцы, помните! В ответ на бомбы, сброшенные на ваш город, сбрасываются бомбы на столицу неприятеля. Победа за нами. Да здравствует Ленинград!»

Обращение Британской радиовещательной компании к гражданам Ленинграда, прозвучавшее в эфире 8 сентября 1941 года

Я поняла, что такое голод той осенью, так же как и мои родные. Получая немного еды по продовольственным карточкам, я делила её на несколько частей, оставляя себе самую малость. Так делала и мама. Бабушке она запретила поступать так же. Она пыталась запретить и мне, но, в конце концов, перестала спорить. Большую часть своего пропитания мы отдавали Маше, но четырехлетняя крошка продолжала худеть.

– Это все детская активность, – выдавив из себя улыбку, произнесла как-то бабушка. – Она и раньше худенькой была, так что ничего. Машенька сильная, крепенькая, – на последних словах голос дрогнул. Старушка, упав на стул, заплакала.

Спустя несколько недель мама, бабушка и сестра стали сами на себя не похожи. Исхудавшие, подавленные, тусклые… Такие живые и счастливые раньше сейчас превратились в несчастных, замученных людей. Силы постепенно покидали их.

– Доченька, – неожиданно подала голос мама, выводя меня из задумчивой грусти. Она лежала на кровати не в силах подняться. Из соседней комнаты доносилась тихая колыбельная.

– Что, мамочка? – я подошла к краю кровати, присела, чтобы мое лицо было наравне с маминым, и взяла ее за руку.

– Сходи ты сегодня получить еду на карточки, я, кажется, совсем ослабла, – она чуть улыбнулась и ласково взглянула на меня. Я ответила тем же добрым взглядом, но сердце мое до боли сжалось.

– Конечно, – я кивнула и, поджав губы, поднялась. – Я быстро, очень быстро, – поцеловав маму в макушку, выбежала в коридор, наскоро накинула на себе одежду и рванула на улицу, где не была уже очень давно.

Холодный осенний воздух, смешанный с запахом пепла, пороха и чего-то еще, очень неприятного, ударил в лицо. Я медленно побрела по дороге, на ходу застегивая пальто и плотнее обматывая вокруг шеи шарф. Я чувствовала себя приведением в вымершем городе, да и редких прохожих я тоже воспринимала как фантомов. Все брели куда-то с пустыми взорами, с мертвыми лицами, и даже казалось, что они не отбрасывают тени, казалось, что сами они стали тенями. Может быть, я бы и брела так, не обращая ни на что внимание, если бы что-то вдруг с глухим ударом не упало бы на землю. Я подняла голову и недалеко от себя увидела лежащую худую лошадь, которая, кажется, умерла от истощения. Но не это было страшно. Страшнее было то, что я увидела дальше. Люди прибежали с топорами и ножами, начали резать лошадь на куски и уносить с собой, кто, пряча в какие-то мешки, а кто-то прямо так, в голых руках.

С каждым днем становилось все труднее. Еды, которую нам выдавали и которую мы находили где-то сами, уже не хватало. Смотреть на свою сестренку, маму и старенькую бабушку, которая теперь постарела еще сильнее, я просто не могла. Все зеркала из дома я тоже вынесла, оставив лишь одно, совсем крохотное, потому что увидеть себя я боялась больше всего. Нет, не потому что я бы стала жалеть себя, а потому, что я боялась увидеть себя такой, какой меня видит моя мама и бабушка, я боялась почувствовать кроме своей боли еще и их.

Бабушка была слаба, она практически не вставала, да и  сестренка тоже теперь не резвилась так, как раньше. Мне казалось, что Машенька резко выросла. Что она вдруг неожиданно прибавила несколько лет. Я отчетливо читала в ее глазах понимание свалившейся на нас страшной беды, которого раньше не было. Она даже больше не плакала. Наша мама тоже крепилась. Изо всех оставшихся сил она двигалась, копошилась в комнатах, старалась создать видимость жизни в этом затухающем доме.

После того, как количество получаемого хлеба снизилось до ста двадцати пяти граммов, стало страшно выходить на улицу. ” Сто двадцать пять блокадных грамм с огнем и кровью пополам” навсегда останется в моей памяти, хоть и продлилось это не больше месяца. Люди шли на убийство ради карточек. Ели абсолютно все. Ели даже домашних животных. В поисках остатков клейстера отдирали обои от стен. Это было действительно страшно. От жуткого голода народ просто сходил с ума. На улицах ловили птиц и уцелевших кошек или собак. Даже аптечки были опустошены: в пищу шли глицерин, касторка и вазелин. От голода люди замертво падали на улице. Никто даже не обращал на это внимание. Сегодня они, завтра ты сам.

А затем, ко всем остальным бедам, прибавился еще и страшный мороз. В Ленинград пришла зима. Отопление сходило на нет, свет отключили, а термометр показывал ниже сорока градусов.

– Доченька, принеси остатки книг, а еще, наверное, сломай пару стульев. После будем жечь и их, – мама подбросила в нашу самодельную печку пару старых газет. Я задержала взгляд на тлеющей бумаге, с изображением улыбающихся людей, а затем ушла в соседнюю комнату за книгами. Я шагала тихо, чтобы не разбудить спящую сестренку, которая, укутанная в два одеяла, лежала рядом с бабушкой. Маша спала, но теперь ее сон был беспокойным. Взрывы, раздававшиеся время от времени на протяжении всей блокады, изрядно подпортили всем нам нервы.

– Бабуль, ты как? – я коснулась плеча старушки, и она слабо посмотрела на меня.

– Все… в порядке, – еле проговорила бабушка.

– Когда печь лучше разгорится, я помогу вам перейти в ту комнату, ладно? – мягко, но серьезно проговорила я. Она кивнула. Мне казалось, что наша старушка слабеет с каждым движением, а поэтому я больше не стала ничего спрашивать, а только поторопилась с книгами. Война, голод, жуткий мороз… Мы словно попали в кошмарный сон. Но это было намного хуже. Это была реальность.

Было трудно. Было тяжело. Но город жил. Мы жили. Живые люди, пускай ослабленные, пускай голодные, передавали частички своей жизненной энергии Ленинграду. Заводы работали, народ боролся. У нас даже был создан оркестр, на концерте которого я сумела побывать. Он был в конце лета, состоялась премьера симфонии Шостаковича. Премьера «Ленинградской» симфонии, которая стала символом стойкости духа и силы русского народа. Концерт был великолепен, это был самый незабываемый концерт в моей жизни. Зал мерцал огнями, ведь в тот день ненадолго включили электричество. Музыка симфонии вселяла надежду, поднимала дух. А в конце, когда должна была зазвучать тема, значившая победу над фашизмом, я не смогла удержаться, вскочила со своего места и зааплодировала. За мной поднялся и весь зал. Громогласные аплодисменты слились с прекрасной музыкой, и я впервые за долгое время почувствовала себя счастливой.

Блокада держалась восемьсот семьдесят два дня. Бабушка и маленькая Маша не дожили до снятия блокады совсем немного. Боль от их потери надолго отбила во мне желания жить, как, наверное, и у моей мамочки. Мы могли не разговаривать по несколько дней, просто существовали, превратились в тени друг друга. Единственной, что придавало мне сил, была все та же злость, которая стала еще больше. Злость и желание спасти других детей, других стариков, других… Желание того, чтобы наши потомки жили в лучшей стране, жили без войны, без фашизма – вот что придавало мне сил. И еще любимые глаза мамы.

В очередную зиму блокады, в январе, когда солнце еще даже не было в зените, тишину утра нарушил залп. Сердце екнуло. Переглянувшись с мамой, я поняла, что она чувствует тоже, что и я. Это не враг. Нет. Это точно Наши. Наши, начинающие прорыв блокады…

Через несколько дней по радио ночью передали счастливую новость. Блокада была прорвана. За короткие сроки от нашего города для связи со страной сумели проложить железную дорогу. Первый поезд на ней выжившие встретили с восторгом. Но я его не встречала. Ночью, после того, как я услышала радостную весть, я выбежала из дома, оставив маме записку. Я верила в то, что она останется в живых. Верила, что она справится. Но мне нельзя было просто сидеть на месте. Я и так сидела слишком много. Я была юной, крепкой, пережила голод, а поэтому теперь должна была идти на фронт, сражаться за Россию дальше. Я уже потеряла слишком много времени. Если бы тогда мама  и бабушка пустили меня вместе с папой… Но нет. Да и сама я испугалась. Я была рада, что мне удалось остаться дома, под теплым маминым крылышком. Но как я была не права! Пусть я не достаточно взрослая, пускай неопытная, но сколько времени я потеряла. Сколько жизней я могла спасти, сколько пользы принесла бы своей стране! Пускай такой маленький человек, песчинка на огромном поле брани. Но ведь именно из песчинок рождаются сильнейшие бури в пустынях. И нам нужна буря. И я буду простой песчинкой, но великой бурей вместе со всеми.

Жизнь во время войны не остановилась, нет. В маленькой Машеньке, которая цвела, как прекрасный цветок, пока не увяла под холодом фашистов, в бабушке, так любившей своих детей и внуков, и в миллионах других, погибших во времена голода или на поле боя, под взрывами вражеских бомб или напрямую от руки немца, в них жизнь не остановилась. Она есть в воспоминаниях, в песнях, в подвигах и в желании… В желании сражаться дальше, продолжать их дело, отомстить врагам за их смерти, создать светлое будущее для наших потомков. Жизнь не остановилась. Она остановится только тогда, когда в людских сердцах поселится отчаяние, когда враг сможет сломить дух выживших, когда пропадет вера и надежда. Но этого никогда не случится. Никогда! Ведь дух российского народа не сломить даже самому сильному врагу! А это значит, что жизнь не остановится. Жизнь будет вечной.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *